Анатолий Азольский. Монахи -
10 >
Минфину; учреждение сие отгрохало невдалеке дачи, где, по слухам, копаться в
земле не любили, пучка петрушки не вырастили, простой же советской водки
гнушались, издевательски покупая коньяк по, страшно подумать, четырнадцать
рублей; иногда, правда, выбрасывалась вареная колбаса по два тридцать, ее
тут же расхватывали, и магазинчик пустел, за водкой же совхозный и дачный
(не минфиновский!) люд ездил в райцентр. Бузгалину здесь отсыпали три
килограмма картошки, дали буханку мягкого черного хлеба и банку с огурцами,
отвесили палку сырокопченой колбасы, завернули в бумагу сыр и масло,
протянули коньяк, который пойдет в ход завтра: водка, еще в Москве купленная
для разговора с газовщиками, выпита, а столичный магазин оказался на
перерыве, когда Бузгалин из дома устремлялся к электричке.
Рюкзак потяжелел, но был подъемен, продавщица - само загляденье, танк
остановит на марше, всю колонну уведет за собой в чащи непролазные: халатик
того и гляди лопнет, распираемый мощным телом сельской дивы, зубы редкие,
крупные, чистые; плотской любви не телевизором обучена, а вековым инстинктом
бабы; короткие полные руки стиснут мужика в благодарности и отпадут в истоме
- того мужика, чьи ноги выглядывают из подсобки; в СССР все лучшее, как не
так давно отметил Бузгалин, либо под прилавком, либо в загашнике.
Умиление плескалось в душе Бузгалина, когда он вскидывал рюкзак на
левое плечо. Пристроив поклажу, он скосил глаза вправо, на совхозный ларек с
дешевыми молочными продуктами, у которого толпился народ, озаренный истинно
великими целями прокормления себя, увидел он и автобусную остановку
неподалеку. И автобус как раз подъехал, развернулся для обратной дороги в
райцентр, откуда прибыл с местными людьми, не имевшими денег на дьявольски