Анатолий Азольский. Монахи -
18 >
промышлявшего проводкою труб от колодцев до кухонь и внутри домов. Встав
наконец на ноги, он пустился в объяснения, и без того понятные Бузгалину. В
райцентр ездил он, за водочкой, но, чтоб вырваться из дому, обманув "бабу",
пришлось нагородить ей о халтуре у Микитича, жившего аж на самом краю
поселка; Микитичем можно оправдать и запашок, и четвертинку, якобы
поднесенную... Говорил дядя Федя так, что только истинно русский человек мог
понять его русскую речь: из-за обилия спотыканий на сдвоенных согласных
(инвалид шепелявил и гундосил сразу) и сглатывания глагольных окончаний даже
увенчанный лаврами зарубежный славист не понял бы ни слова, зато истинное
наслаждение испытывал Бузгалин, втягивая в себя комки шершавых слов, подобие
тех, что некогда долетали до него, как сквозь вату, когда он еще нежился в
утробе, внимая речам родителей...
Спасенная чуть ли не божественным волеизъявлением четвертинка
продемонстрировалась Бузгалину, ему же и предложено было отпить "чуток", но
тот отказался и продолжал смотреть на сумку с разводными и гаечными ключами.
В ней, конечно, не было ни короткоствольного автомата "узи", ни
длинноствольного пистолета, ни винтовки, естественно, с оптическим прицелом,
- не было и не могло быть, потому что дядю Федю вчистую освободили от армии,
оружия он не держал в руках отродясь, сильно отличаясь от Бузгалина, который
не только видел на экранах разные кольты и парабеллумы, но и лично стрелял
несколько раз из пистолета - годиков эдак двадцать или восемнадцать назад.
Сейчас бы тот пистолет, сейчас бы засадить в небо всю обойму - и на
радостях, и в гневе, потому что дядя Федя преподнес еще один сюрприз:
собрание, которое намечалось на завтра, уже состоялось! Сегодня, в полдень!