Анатолий Азольский. Монахи -
20 >
прошлогодних листьев, чуркой, на которой пытался в прошлый приезд расколоть
упорное самолюбивое полено, - лежал рядом с той осинкой, которую надо
свалить, спилить, срубить, уничтожить, что ли, ради трубы в траншее.
Несколько часов назад сравнивал жизнь с рекой, державно текущей, почти
неподвижной, допускал усыхание ее, и только сейчас прикинул: а какова
глубина ее, чем вообще измерять эту реку? Длиной - от истока до устья?
Шириной - от берега до берега, причем один из них пологий? Годами - от
момента, когда родничок пробился, до шума, с каким бурный поток низвергается
в океан бессмертия? Или все-таки - страхами? Которые пронизывают - от
макушки до пят - омерзительными желаниями бежать без оглядки, застывать на
месте, сливаться с красками и формами той веточки, на которую тебя, жалкое
насекомое, поместила судьба?..
Мельтешили ветки над головой, какие-то тучки плыли в небе, муравьи
забрались под штанину и покусывали ногу, но беззлобно, не жаля, муравьи тоже
наслаждались бытием, которое допускает мелкие обиды и укусы, но бытие,
однако, требует почти невозможного - уничтожения рядом растущей осинки; и
жалко, жалко деревца, потому что из многотомной истории этого земельного
участка вырвется лист, повествующий о давних событиях. Осинке лет
пятнадцать, она проросла из семени и растолкала никем здесь не убираемую
листву в годы, когда неженатый старший брат стал обустраивать купленную
дачку. При ней десять лет назад сносился гнилой забор и возводился нынешний.
Она слышала голоса сослуживцев брата, но уж самого его, умершего в
московской квартире, проводить в последний путь прощальным шелестом листвы
не смогла. Зато она - шесть месяцев назад - увидела брата покойного, Василия