Анатолий Азольский. Лопушок -
13 >
Форелю не подходят ни Колчина, ни старшая пионервожатая. Только
женщина, которую зовут обольстительно: Таисия! Только она! Та,
у которой он читает книги. Которой помогает в огороде. Которая
позавчера пришила ему пуговицу к рубашке и, надкусывая нитку
зубами, прислонила голову к его груди, а потом губами коснулась
подбородка. Но -- старше его на пять лет! Двадцать три года! И
-- замужем. Правда, муж в длительной командировке -- так
сказала она. И не двадцать три года ей, а только пошел двадцать
третий, но все же, все же... Старше и замужем -- значит, есть
опыт, и перед опытом этим он -- щенок, сопляк, неумелый
мальчишка.
И еще что-то останавливало, еще что-то сковывало руки и
ноги. Подозрение, что изведываться будет то, что не должно
вообще познаваться в восемнадцать лет. В тридцать, в тридцать
пять, но не сейчас, потому что в нем то, что выше всех
жутко-сладостных актов познания. В нем -- любовь, та самая, что
бывает раз, всего один раз в жизни. Трепет тела, желающего быть
нужным другому телу даже в самой малости. Он страдает, когда
Таисия делает то, что обязан делать мужчина. Он наслаждается,
выгребая в ее доме золу из печки. Вскопал ей грядки -- и
радость была полная, счастье было! Родинка над ее левой бровью
дороже аттестата зрелости, мотоцикла.
Так идти к ней -- или преодолеть себя, тело свое?
Выдержать искус, остаться дома?
Что-то скрипнуло, потом пискнуло, и по писклявинке в
голосе девчонки, проникшей в дом, Андрей понял, что это -- та,
вчерашняя. Подобрал ноги, глянул на девчонку, ничего не
говорил, надеясь упорным молчанием вышибить ее из дома. Та же
-- осваивалась. Обувь она оставила в сенях, легко передвигалась
по очень интересной и малознакомой комнате, на ногах -- вязаные