Анатолий Азольский. Кровь -
15 >
областей Белоруссии свою военную разведку предупредить не удосужились.
Схваченный большевистский агент содержался в тюрьме, и напрасно Скарута
совал Минску под нос еще Гейдрихом подписанный приказ о сотрудничестве:
русский обрабатывался обычными, то есть пыточными, методами, хотя ясно было
- не партизанский лазутчик, а посланец НКВД или ГРУ. Как уже выявили, в двух
местах он побывал, убедился в их неподготовленности (хозяева явочных квартир
либо сбежали, либо погибли), а на третьей был взят случайно. Документы его
вызывали уважение: паспорт выдан Можайским (поди проверь) НКВД задолго до
войны, аусвайс же такой филигранной работы, что не мог быть сварганен в том
московском доме на Маросейке, где снабжали фальшивками всех засылаемых
бандитов, - очень, очень квалифицированно был сделан аусвайс, все подписи -
подлинные. До четвертой явки агент не дошел, о чем Москва не знала. Скарута
мягко поговорил с агентом, когда его наконец передали военной контрразведке.
Беседа шла наедине и без дураков: признайся, откуда прибыл, кто послал - и
допросы перенесутся в Варшаву и Берлин. Но если и они не увенчаются успехом,
если перевербовка не состоится, то разные юридические проволочки удлинят
срок его жизни: четыре месяца в Моабите, затем Плетцензее, где гильотинируют
с трехмесячной выдержкой...
- Сладко поете, барин, - задвигал разбитыми губами агент, произнеся
первые и последние слова, подписывая ими себе смертный приговор.
Расстрелу подлежало восемнадцать человек, и агента привезли вместе с
другими смертниками к уже вырытой яме. Скарута сидел в открытом "хорьхе",
расчет был на фантазию агента, на то, что у порога смерти, которая всегда за
пределами восприятия, человек может чувственно понять ее - и восстанет
разум, отринет на краю могилы все навязанные жизнью запреты. Смерть свою и