Анатолий Азольский. Кровь -
18 >
тех, кого считал недоумершими. На убитых полетела желтая глина, а потом и
земля. Скарута тут же уехал, кипя злостью уже на себя: сообразил, что
поступать надо было по-русски, то есть сговориться с судьей и
госбезопасностью, кое-кому позвонить, кое-кого подпоить, кое-какой
информацией поделиться... Взятку дать, едрена мать! Поскольку "немчура" так
и не освоила большевистский, попирающий все законы принцип революционной
целесообразности.
И Скарутой было решено: оживить четвертую явку, ведь она когда-нибудь
понадобится русским.
Несолоно хлебавши покинул он Минск, заручившись одобрением начальства.
А она, четвертая явка (до которой агент не дошел), в деревеньке Фурчаны
на границе с генерал-губернаторством; почти рядом с явкой - город, взятый в
первый же день войны без боя, место отдыха фронтовиков, получавших краткие
отпуска; госпитали, ни одного русского самолета в небе, партизанские
квартиры выявлены, бандиты загнаны в леса и болота.
К шлагбаумной окраски столбу перед Фурчанами прибита дощечка с грозным
указанием: "Vorlдufiger Treuhandbetrieb der deutschen Wehrmacht", из чего
Скарута понял, что когда-то коллективизированное большевиками хозяйство
продолжает таковым оставаться, но уже под опекою Вооруженных сил Германии;
черно-белый столб означал еще и воинское подразделение в колхозе, что
настораживало: в таком-то месте - и воссоздавать явку? Еще большее опасение
вызывал комендант, пожилой капитан, красочно расписавший Скаруте свои
подвиги на военно-трудовом фронте. В колхозе - шестьдесят дворов, треть хат
заколочена, семьдесят семь баб, детишки, девять мужиков своих, остальные
пришлые, одиннадцать лошадей, состоящих, как и все мужчины, на учете,
двенадцать коров (сельхозналог - 800 литров в год на каждую), один трактор.