Анатолий Азольский. Кровь -
24 >
святотатство не скрылось, русские, это уж точно, пристрелили своего
комиссара, потому что в окопах стала слышаться (и слушаться!) вражеская
музыка.
Да, у русских появился патефон, причем иваны крутили пластинки как бы
по заявкам, возмущенный свист другого берега понимался ими правильно: ставь
другую! Хорошо принимались народные песни про Волгу, и солдаты пускали слезу
по павшим и плененным в сталинградском котле, солдаты горестно мычали под
мелодию странной песни про темную ночь и пули, свистящие над головой.
Нашелся и переводчик - самый скромный и тихий в роте ефрейтор Курт
Сосновски. Стал он полезным и незаменимым, когда русские получили
неожиданный подарок от "хейнкеля", мешок с почтой, и теперь издевательским
хором излагали письма, доводя кое-кого до бешенства, передавали приветы и
последние вести из прекрасного далека. "Эй,
фрицы!" - обычно раздавалось с наступлением темноты, и выкрикивалась
фамилия. Молчание означало: такой убит. Другая фамилия звучала, третья, пока
не откликался тот, письмо которому лежало на русской стороне. "Дома у тебя
нихт орднунг, корова сдохла!" - гоготали азиаты. Несколько вечеров
потешались, потом их уломали, призвали к благоразумию, крикнули, что если
рус-фанер ошибется и мешок с почтой полетит на этот берег, то... И через
реку стали перелетать вполне правдоподобные известия, прерываемые как бы
извиняющимися уточнениями: "А дальше - цензурой вымарано..." В один из
вечеров русский берег разразился ревом проклятий: Курт Сосновски услышал,
что жена его приобрела по дешевке трех русских баб для работы на полях.
"Адрес известен! - угрожали русские. - Доберемся до твоего села, каждую нашу
женщину спросим, сколько раз била их твоя баба, и кранты ей, а тебя-то мы уж