Анатолий Азольский. Кровь -
37 >
расстреливают на месте. Ехали долго, на закате повстречался полосатый столб
и увиделась деревня, германский флаг над чьим-то домом. Солдаты не такие уж
пугливые (Петр Иванович смотрел и запоминал), ходят немцы без автоматов, до
леса - километра два, речушка мелькнула, гуднул паровоз, железнодорожная
станция невдалеке - и уже привыкаешь к шумам и запахам жизни, пока не
потревоженной выстрелами и окриками. Мужик буркнул: "Под немцами живем,
сторожат они нас... Я и староста, и председатель, и еще кто-то..." Говорил
вроде бы по-русски, со странными ударениями, но понять можно.
Приехали наконец, вошли в просторную избу. Внучка мужика вывалила на
стол только что сваренную бульбу, отсыпала соли. Мормосовы никогда не были
жадными, и Петр Иванович лениво протянул задрожавшую руку к картошке.
Председателя след простыл, вернулся только под ночь, поманил Мормосова в
угол, под иконы. С комендатурой неладно, сказал, попал ты, Герасим
Пошибайло, под переучет, мужики здесь в разных списках, "свои" и "чужие", и
положено ему, Герасиму, быть среди "чужих", то есть тех, кого пришибло ко
дворам в эти два военных года, но тогда не иметь ему аусвайса; вот и
пришлось, с комендантом договорившись, вписать вытащенного из лагеря
портного и плотника как "своего", для чего надо забыть про Пошибайло. У
него, старосты, есть паспорт и даже профсоюзный билет зятя, неизвестно где
находящегося. Итак, Маршеня Семен Васильевич, тоже, заметь, портной. На
младшей дочери женился, в Минске, приехал было с ней жить сюда летом 38-го,
но передумал и укатил. За него и надо сойти.
Петр Иванович был начеку, то есть соглашался, на зуб пробуя легенду,
которую ему всучивал староста, оказавшийся более хитрым, чем думалось ранее,