Анатолий Азольский. Кровь -
40 >
О только что совершенной дурости Пульманн догадался, когда иссякли
встречные вопросы. На нем висел долг - сто восемьдесят марок, не военных, а
имперских, - сумма для командира взвода обременительная, и, поняв смущение
Пульманна, Клемм покровительственно похлопал его по плечу: да ладно уж,
как-нибудь рассчитаемся... Приободренный лейтенант пустился в обычный треп о
бабах, которых по прошлому приезду знал Клемм, забыв о том, чем занимался
ранее. На столе его - исписанные и скомканные листы бумаги.
- Похоронку сочиняю, - скривился Пульманн. - Солдат Гельмут Майснер.
Вызвался недавно добровольцем на акцию против бандитов у деревни Костеровичи
и...
Приказ обязывал командира части писать похоронные извещения лично,
собственноручно, что было Пульманну не под силу: он, вероятно, даже
сочинения о Вожде слизывал в гимназии у менее глупых.
- Пиши!.. - Клемм усадил недоучку и придвинул к нему чистый лист
бумаги. - "Многоуважаемый господин Майснер! С глубочайшим прискорбием
извещаю, что Ваш сын погиб в смертельном бою с ордами фанатичных большевиков
у деревни Костеровичи 20 августа 1943 года, где и похоронен с воинскими
почестями. Славный друг и прекрасный солдат умер на руках своих боевых
друзей с именем Вождя на устах. Да здравствует Гитлер!"
Перо скрипело и брызгало. Пульманн писал, от усердия высунув язык.
- Не забудь указать номер могилы, - напомнил Клемм и собрался было
уходить, но Пульманн запротестовал:
- Ты куда - к дежурному? Отметиться? Да очередь же! И ремонт еще... Я
сам схожу и отмечу!
- Тогда, - попросил Клемм, - там увидишь капитана Рикке. Ты его тоже
без очереди пропусти. И поставь ему убытие завтрашним днем, продли ему,
дружище, отпуск на сутки.
Вернулся Пульманн быстро и был за проворство награжден пачкой сигарет