Анатолий Азольский. Кровь -
43 >
него за квартал несет. Жена его, кстати, из тех Шлоттгаймов, которые в
Бремене... Так что с Самойловичем? Сюда его не вызовешь, зазнался, надо
ехать в Минск.
- Считай, что он у тебя в кармане...
- Полетим числа тридцатого или чуть позже, чтоб не опоздать, там
второго сентября литургия, - поморщился Бахольц, - в день Седана, соберется
много нужных людей, упускать их нельзя...
Слезы потекли у Мормосова, когда он впервые вошел в конюшню, и слезы
эти лились неделю. Смерть, казалось, осталась там, в лагере; духовито несло
жизнью от фырканья лошадей, от конского навоза. Болезнь тлела в Петре
Ивановиче, жалость к живущим пронизывала, ибо все они, дышащие и ходящие,
обречены были на смерть, и горло захватывало от умиления животными. Он
перешил коменданту китель и брюки, заглянул к лошадям - и застрял надолго.
Всегда ладил с кошками и собаками, но скотину не обихаживал, а тут вдруг
проснулась тяга к ней, хотелось водить рукой по крупу жеребца, трогать
мягкие губы его. Глаз, что ли, был так устроен у лошадей, но как ни старался
Петр Иванович, а встретиться с лошадиным взглядом, увидеть выпуклые мысли -
не мог... Прильнул к ребрам животного, вдохнул пот его и заплакал. Потом
выскреб навоз, поддел вилами сено.
Обжил конюшню. Поротый немцами конюх не перечил. Здесь Петра Ивановича
по утрам поджидали собаки, просили мяса и ласки. Сердобольные бабы
заглядывали, приносили в узелочке пару круто сваренных яичек, горсточку
соли, и певучая белорусская речь накладывалась в ушах Петра Ивановича на
трескучую немецкую в доме коменданта. Странными, неисповедимыми путями люди
приобщались к жизни, а Мормосов никак не мог выползти из тоски то ли по
смерти, то ли по жизни. Скулила собака с подбитой лапой - он ни с того ни с