Анатолий Азольский. Кровь -
49 >
долгах у немцев, потому она и не заговорила при нем о главном. Грыцуняк
где-то рядом, ждет весточки от сестры, и письмо передадут на станции - здесь
небезопасно, - через него, Маршеню, положить его надо вот сюда... (Барышня
вывела Петра Ивановича из клетушки, выдернула мох из-под второго снизу
бревна, показав углубление.) Юзеф сам найдет весточку. Договорились?
Злость постепенно подкатывала к Петру Ивановичу - пензенский я,
пензенский, а не подсадная утка на явке, неизвестно чьей!
Согласие барышня получила. Петр Иванович гладил обеспокоенную Магду и
терзался догадками: эта пригожая девушка определенно с партизанским или
московским заданием и ей бы таиться, но, с другой стороны, смело пошла на
охраняемую немцами станцию, там посты полевой жандармерии, пропуск,
следовательно, у барышни настоящий.
Что делать? Куда бежать?
За три деревенских месяца Петр Иванович нагулял кое-какой жирок, мимо
немца с автоматом проходил без опаски. Лагерные страхи подзабылись, в нем
начинало накапливаться и оседать что-то непензенское, противное, царапающее
и зудящее; метался по конюшне, застывал на месте, потом брал разбег, чтоб
головой проломить стену, и падал, вытягивался, лежал...
До Минска добирались самолетом, на аэродроме в Ганцевичах Бахольца
знали и чтили. Накануне вылета долго сидели в ресторане, обоих в "юнкерсе"
мутило. А тут еще пристал летчик, выписанный из госпиталя. Весь полет
талдычил он о жене своей, допытываясь, можно по почерку определить, изменяет
ли она (Бахольц сказал, что можно), тыкал Клемму в нос фотографию ветреной
супруги. Спрятал наконец, произнес будто про себя:
- Меня иваны уже два раза рубили...Третьего не миновать.
Сели на военном аэродроме в двадцати километрах от города (на