Анатолий Азольский. Кровь -
75 >
превзошел в глупостях. Дались тебе эти республиканцы за Пиренейскими горами,
неужто весь мир сошел с ума. Прости, я брюзжу по привычке, да мне только это
и осталось. Я давно бы умерла, если б не вера, что ты объявишься и
повидаешься со мною до того, как пишущая эти строчки племянница твоя Агнеша
приведет ко мне ксендза. Ослабли не только глаза мои и руки, но и ноги, я
давно уже в доме, где ты был однажды и где ты, непоседа, разбил фарфоровую
чашку Эльжбеты. Тот, старый дом в Варшаве покинут, душа не выдержала, я
ведь, помнишь, работала в Народовой библиотеке, которой стали возвращать
украденные злодеем Суворовым богатства Залусского, бесценные книги, рукописи
и гравюры, но, без сомнения, лучшая часть осталась там, в России, и я боюсь,
что библиотека разделила судьбу тысяч поляков, чьи кости гниют в Сибири. Я
вот о чем подумала тогда: каждый поляк - это говорящая рукопись, внезапно
ожившая гравюра, и все поляки, рассеянные по злому белому свету, несут в
себе тысячи библиотек, и ты, мой мальчик, вся Польша, которая да не сгинет,
и поэтому выживи, умоляю тебя, с помощью Всевышнего, а еще лучше - вспомни,
что я жду тебя и ты должен еще хоть раз увидеть меня. Твоя забытая тобою
сестра, которая ждет весточки от тебя, и не только я. Ждут ее и те, с
которыми ты покинул Польшу ради счастья других людей: и Янек, и Сигизмунд, и
даже эта всегда с глупым обожанием смотревшая на тебя Зося. Не знаю, зачем
ты им понадобился, но чует мое сердце - не к добру они тебя зовут, а к тому,
что было с тобой в далеких краях. Твоя Барбара".
Разбросанный, с корявинкой почерк женщины не старше тридцати, бумага
плотная; старуха, уходя из Народовой библиотеки, взяла на память стопку ее,
на такой бумаге в бывшей Речи Посполитой писали всемилостивейшие прошения.