Питер Бигль. Последний единорог -
29 >
Шмендрик.
Вблизи (он всегда раздавался вблизи) они услышали голос
Ракха: "Шмендрик! Эй, Шмендрик, я разгадал! Это же кофейник,
правда?" -- и волшебник начал медленно удаляться.
-- Завтра, -- прошептал он единорогу. -- Поверьте мне хоть
до вечера. И тут он с шумом и значительным усилием исчез, при
этом казалось, что какую-то часть себя он все-таки оставил.
Через секунду скупыми как смерть прыжками клетки появился
Ракх. В глубине своего черного фургона Мамаша Фортуна ворчала
себе под нос песню Элли.
Станет далекое близким, Правдою станет ложь, Станет
высокое низким -- Прошлого не вернешь.
Вскоре стала неторопливо скапливаться новая группа
зрителей. "Порождения ночи!" -- как заводной попугай, зазывал
их Ракх. Шмендрик стоял на ящике и показывал фокусы. Она
наблюдала за ним с интересом и растущим недоверием не к
честности его, а к мастерству. Он сотворил свинью из свиного
уха, обратил проповедь в камень, стакан воды -- в горсть песка,
пятерку пик -- в двадцатку пик, кролика -- в золотую рыбку,
которая тут же утонула. Но каждый раз, когда он ошибался, глаза
его говорили единорогу: "Ну, вы ведь знаете, что я могу
делать". Один раз он превратил мертвую розу в семя, ей это
понравилось, хотя семечко и оказалось огуречным.
Представление началось. Опять Ракх вел толпу от одного
жалкого призрака Мамаши Фортуны к другому. От дракона исходили
языки пламени; Цербер выл, призывая себе на помощь весь Ад;
сатир до слез смущал женщин. Зрители украдкой взирали на желтые
клыки мантикора и на его набухшее жало; затихали при мысли о
Змее Мидгарда; удивлялись новой паутине Арахны, похожей на сеть
рыбака, сквозь которую по капле просачивается луна. Все они
принимали паутину за настоящую, но только паучиха верила, что в