Питер Бигль. Последний единорог -
30 >
ней запуталась настоящая луна.
На этот раз Ракх не рассказывал о короле Финее и
аргонавтах, он проскочил мимо клетки гарпии так быстро, как
только мог, нечленораздельно пробормотав посетителям имя гарпии
и его значение. Гарпия улыбнулась. Улыбку гарпии увидела только
Она. Увидела и пожалела, что не смотрела в другую сторону.
Когда потом зрители молча стояли перед ее клеткой, Она с
горечью подумала: "Их глаза так печальны. А насколько печальнее
они стали бы, если бы чары рассеялись и они обнаружили, что
смотрят на простую белую кобылу? Ведьма права, меня никто не
узнает". Но какой-то мягкий, похожий на Шмендрика голос сказал
ей: "Но их глаза так печальны..."
Когда Ракх резко вскрикнул: "А теперь Самый Конец!" -- и
черные завесы поползли в сторону, открывая бормочущую во тьме и
холоде Элли, Она опять почувствовала тот же беспомощный страх
перед старостью, который обратил толпу в бегство, хотя, Она
знала это, в клетке была лишь Мамаша Фортуна. "Ведьма и не
подозревает, что знает больше, чем кажется ей самой", --
подумала Она.
Ночь настала быстро, возможно, гарпия поторопила ее.
Солнце потонуло в грязных облаках как камень, имея не больше
надежд вновь взойти на небо, чем скала из глубины морских вод.
Не было ни луны, ни звезд. Мамаша Фортуна кругами скользила
мимо клеток. Когда она подошла ближе, гарпия не пошевелилась, и
это заставило старуху остановиться и долго-долго глядеть на
нее.
"Нет еще, -- наконец прошептала она, -- не сейчас". Но в
голосе ее звучали усталость и сомнение. Она мельком взглянула
на единорога, в грязном мраке ее глаза светились желтым светом.
"Что ж, еще один день", -- со скрипом вздохнула она и вновь
отвернулась.
После ее ухода в "Карнавале" не раздавалось ни звука. Все