Питер Бигль. Последний единорог -
9 >
умрешь раньше времени.
-- Смерть забирает у мужа то, что он хотел бы удержать, --
ответил мотылек, -- и оставляет то, что он охотно бы потерял.
Дуй, ветер, дуй, пусть лопнут щеки. Я грею руки у пламени
бытия, и это меня утешает. -- Он темнел на кончике ее рога, как
кусочек сумерек.
-- Ты знаешь меня, мотылек? -- с надеждой спросила Она, и
он ответил:
-- Прекрасно -- ты торгуешь рыбой. Ты все что угодно, ты
мой солнечный свет, ты стара, седа и сонлива, ты моя кислолицая
чахоточная Мэри Джейн. --
Он остановился и, трепеща крылышками на ветру, добавил: --
Твое имя -- это золотой колокольчик, подвешенный в моем сердце.
Я разорвался бы на части, чтобы хоть однажды назвать тебя по
имени.
-- Ну, скажи его, -- просила Она. -- Если ты знаешь мое
имя, скажи мне.
-- Румпельстилтскин, -- радостно провозгласил мотылек. --
Попалась! Ты не получишь медали! Поблескивая, он плясал на ее
роге, подпевая себе: -- Придешь ли домой ты, Билл Бейли,
придешь ли ты домой, куда однажды не смог ты вернуться? Гнись
пониже, Уинсоки, и лови с небес звезду. Грязь лежит себе
тишком, кровь зовет, бушует, бродит, потому-то смельчаком я
зовусь в своем приходе. -- В белом сиянии рога глаза его
светились красными огоньками.
Она вздохнула и, удивленная и разочарованная, побрела
дальше. Все правильно, подумала Она. Разве мотылек может ее
знать? Это барды и менестрели -- все-то у них стихи да песни,
что свои, что чужие... Душа-то у них добрая, а вот пути кривые.
И почему у них должен быть прямой характер, ведь они так рано
умирают...
Мотылек важно разгуливал перед ее глазами и распевал:
-- Раз, два, три, о'лиари. Нет, о утешение бренной плоти,
не пойду я по уединенной дороге. Что за ужасные минуты считает