Питер С.Бигль. Последний единорог -
26 >
замирало дыхание, но никто не произносил ни слова. В их лицах была печаль,
была утрата, была нежность, и она поняла, что ее узнали, и приняла их голод
по чуду как дань себе. Она подумала о прабабке охотника и спросила себя: как
это -- "стареть" и как это -- "плакать"?..
-- Большинство представлений, -- сказал Рух через некоторое время, --
на этом бы и закончились, ибо что еще вам могли бы показать после настоящего
единорога? Но в Полночном Карнавале Мамаши Фортуны есть еще одна тайна --
Демон разрушительнее дракона, чудовищнее мантикора, отвратительнее гарпии,
и, конечно же, -- более всеобщий, нежели все единороги на свете.
Он взмахнул рукой по направлению к последнему фургону -- и черные
полотнища, медленно извиваясь, стали сползать с него, хотя за их концы никто
не тянул.
-- Смотрите же на нее! -- вскричал Рух. -- Узрите Последнее, узрите
Самый Конец! Зрите Элли!
За решетками было темнее, чем вечер снаружи, и холод шевелился там, как
что-то живое. В этом холоде что-то двигалось, и единорог увидела там Элли --
старую, костлявую, оборванную женщину. Та съежилась в клетке, раскачиваясь
из стороны в сторону и пытаясь согреться над огнем, которого там не было.
Она выглядела такой хрупкой, что, казалось, тьма должна была раздавить ее
своей тяжестью, такой беззащитной и одинокой, что зрители должны были бы в
жалости поспешить к ней и освободить ее. Но те вместо этого начали тесниться
в молчании назад, словно Элли, как призрак, преследовала их. Она же на них и
не смотрела. Она сидела в темноте и поскрипывала себе под нос песенку: ее
голос походил на скрежет пилы, вгрызавшейся в дерево, и, как это дерево,
казалось, готов был упасть куда-то вниз.
Украденного -- не забыть,
Что сорвано -- взойдет,
Что убито -- будет жить,