Владимир Набоков. Бледное пламя -
27 >
С корейцем-аспирантом; так странна
Была в ней сила воли -- раз она
Три ночи провела в пустом сарае,
Мерцанья в нем и стуки изучая.
Вертеть слова любила -- "тень" и "нет",
И в "телекс" переделала "скелет".
Ей улыбаться выпадало редко --
350 И то в знак боли. Наши планы едко
Она громила. Сидя на кровати
Измятой за ночь, с пустотой во взгляде,
Расставив ноги-тумбы, в космах грязных
Скребя и шаря ногтем псориазным,
Со стоном, тоном, слышимым едва,
Она твердила гнусные слова.
Моя душа -- так тягостна, хмура,
А все душа. Мы помним вечера
Затишия: маджонг или примерка
360 Твоих мехов, в которых, на поверку,
Ведь недурна! Сияли зеркала,
Свет -- милосерден, тень -- нежна была.
Мы сделали латынь; стеною строгой
С моей флюоресцентною берлогой
Разлучена, она читает в спальне;
Ты -- в кабинете, в дали дважды дальней.
Мне слышен разговор: "Мам, что за штука
Вестальи?" "Как?" "Вес талии". Ни звука.
Потом ответ твой сдержанный, и снова:
370 "Предвечный, мам?" -- ну, тут-то ты готова
И добавляешь: "Мандаринку съешь?"
"Нет. Да. А преисподняя?" -- И в брешь
Молчания врываюсь я, как зверь,
Ответ задорно рявкая сквозь дверь.
Неважно, что читала, -- некий всхлип
Поэзии новейшей. Скользкий тип,
Их лектор, называл те вирши "плачем
Чаруйной дрожи", -- что все это значит,
Не знал никто. По комнатам своим
380 Разъятые тогда, мы состоим
Как в триптихе или в трехактной драме,
Где явленное раз, живет веками.
Надеялась ли? -- Да, в глуби глубин.
В те дни я кончил книгу. Дженни Дин,
Моя типистка, способом избитым
Ее свести решила с братом Питом.
Друг Джейн, их усадив в автомобиль,
Повез в гавайский бар за двадцать миль.